Томми очнулся с тяжестью на шее и гулом в голове. Подвал пахнет сыростью и старыми досками. Цепь короткая, прикована к стене. Последнее, что помнит, — темный переулок, удар сзади. А теперь перед ним стоит какой-то аккуратный мужчина в очках, смотрит спокойно и говорит, что хочет его "исправить". Смешно. Томми дернулся, попробовал сорвать замок — бесполезно.
Хозяин дома, мистер Эванс, не злится. Он приносит еду, книги, пытается разговаривать. Томми плюет на пол и матерится. Сила — вот что он понимает. Первую неделю он только и делает, что ищет слабое звено, пробует вырваться.
Потом в подвал спускается жена Эванса. Молча ставит тарелку с горячим супом. Ее тишина злит больше, чем слова мужа. Позже приходит их дочь-подросток, садится на ступеньку и просто смотрит. Не боится. Спрашивает, почему он всегда такой злой. Глупый вопрос.
Дни тянутся. Цепь иногда снимают — под присмотром. Заставляют мыть посуду, колоть дрова. Сначала Томми ломает тарелки, топор швыряет в забор. Но Эвансы не кричат. Просто заставляют делать снова. И платят за работу — немного, но честно.
Постепенно злость становится вялой, бессмысленной. Иногда за ужином он ловит себя на том, что слушает их разговоры о книгах, о погоде. Сам отвечает — коротко, через силу. Однажды вечером дочь попросила помочь с математикой. Он, к своему удивлению, объяснил. Получилось.
Цепь сняли совсем месяц назад. Дверь в подвал теперь не запирается. Томми мог бы уйти. Но он почему-то остается. То ли привык. То ли ему стало интересно, каково это — жить иначе. Иногда он ловит на себе взгляд мистера Эванса и не может понять: тот видит в нем нового человека или просто хорошо сыгранную роль. Сам Томми уже не уверен, где заканчивается притворство и начинается что-то настоящее.
